Купил я путевку в спортивно-оздоровительный лагерь нашего института. Я нахожусь в таком возрасте, что спортом уже не занимаюсь, а оздоравливаться еще не начал. Вот там, думаю, и начну.

Собрал рюкзак, сел в поезд, поехал, а потом поплыл. Оформился, получил матрасы и одеяла на целый взвод и поселился в домике. Там, кроме меня, еще двое живут, они раньше приехали. С утра распутывают лески и исчезают. А вечером вывешивают у порога красивые занавесочки из рыбы. Весь домик в рыбьей чешуе.

Огляделся я немного и пошел осматривать лагерь. Натыкаюсь на собаку — белая с рыжим, на коротких лапах. Она посмотрела на меня так покровительственно и презрительно говорит:
— Гав!
Я ей, естественно, отвечаю не совсем учтиво:
— Пошла вон!
Тут из нескольких домиков народ выскакивает, бледный, начинает меня за руки хватать.
— Ты что! — кричат. — Это ведь сам Тузик!

Ну, думаю, маху дал. Нагрубил самому Тузику. Надо, думаю, извиниться. Я только не понял, кто этот Тузик — начальник лагеря или замполит. Потом дошло, что не замполит. Замполита я узнал быстро. Он бегает с красной повязкой, а за ним собака, покрупнее Тузика будет, но не авторитетная. Там, где замполит пробегает, образовывается маленький порядок, а потом рассасывается.

А начальника лагеря я только к концу смены стал различать. До того путал со студентами. Стал я узнавать, кто такой все-таки этот Тузик. Стал осторожно выспрашивать. Мне осторожно говорят:
— Собака ветеранов.
Ничего не понятно.
— А кто такие ветераны? Ветераны чего?
— А это те, — говорят, — что после обеда на бревне сидят и курят.

И действительно, после обеда, а также после завтрака и ужина бревно заполняется. Не дай Бог, кто другой, нездешний просто легкомысленный человек сядет! Ему сразу же Тузик даст понять, что он не прав. Сидят ветераны в строго определенном порядке, покуривают и про бензин говорят. Я сначала думал, что это кодовое название. Все ожидал, когда они мне пятерку сунут и скажут:
— Беги, Петя, за горючим!
Оказалось — нет. Говорят про самый натуральный бензин с каким-то октановым числом. И еще про рыбу. Ну, про рыбу здесь все говорят.

Рыба делится на три категории.
Есть огромная рыба — это та, которая вообще в эту смену не клюет, а клевала четыре смены назад.
Есть очень большая рыба — это та, которая вчера сорвалась.
Есть просто большая рыба. Это та, которую на суровую нитку вешают по сто штук на погонный метр.
Рыбу измеряют на вес или в единицах длины. Если находится такая гирька, которую рыба перетягивает, или стрелка безмена смещается — тогда на вес. А если нет — то в метрах.

Но я отвлекся от ветеранов. Я вел себя тихо, как молодое независимое государство, и ждал, когда меня признают. Перед Тузиком извинялся тысячу раз, но он все же признал меня последним. Причем дал понять, что в любой момент может разорвать отношения.

От ветеранов я узнал, кто есть в лагере. Жили здесь Выдающиеся личности.

Был один здоровый мужик, который за ягодами ходил с бочкой. И тащил с собой три кило песку. Собирает чернику в бочку, пересыпает песком, к обеду катит ее полную обратно. Пока катит, черника мнется, получается наливка.
Был другой мужик, тоже здоровый, который за пять предыдущих смен всех щук в Вуоксе выловил, а в эту смену удивлялся, куда делись щуки.

Была одна женщина, которая рыбу жарила на всех ветеранов. Были студенты и студентки. Но о студентках лучше не надо.

И был мастер на все руки, и в особенности по волейболу. Когда я первый раз на площадке появился, он мне сказал:
— Пока подавать не научился, на глаза мне не показывайся!

Между прочим, этим он меня крепко обидел. Я думал — что-что, а подавать-то я умею. Ну ладно — думаю. Наверное, здесь у них другие масштабы. И два вечера подряд тренировался. Поддавал с командиром нашего отряда. Такой небольшого роста, седенький, румяный, со специфическими веселыми глазами. То ли уже выпил, то ли вот-вот.

Потренировались мы хорошо, и я снова пошел играть в волейбол. Мастер как увидел мою подачу, махнул рукой, сказал что-то тихо, чтобы женщины не слышали, и ушел. Женщины, между прочим, обрадовались, что он ушел, потому что он их совершенно измордовал указаниями. Заставлял доцентов и профессоров ставить блок, хотя сам является только ведущим инженером, или все твердил о каком-то первом пасе. А им что первый, что последний — все равно. Только бы лицо уберечь от мяча.

Или еще кричал:
— Шире надо играть. Выше!!! Глубже!

В общем, совершенно не понимает мастер женской психологии, хотя, повторяю, в волейбол играл прекрасно, пока я ему настроение не испортил. Шире или уже в талии — это женщины понимают. А шире в волейболе — как такое поймешь!
В общем, освоился я немного и даже как-то нашел в лесу одну чернику. А потом, примерно через неделю, стало происходить что-то с психикой. Почувствовал себя моделью, управляемой по радио.

Начинается с утра. Вдруг сквозь сон врывается грубый и хриплый голос и начинает якобы петь. Что интересно — каждый день поет одно и то же, а слов запомнить невозможно. Одно только слово вертится — "до изнеможения". Поет он до изнеможения, потом ласковый мужской голос говорит:
— Подъем, товарищи политехники, подъем!

Я, естественно, расцениваю эти слова как неуместную шутку в такой ранний час, и слушаю сквозь сон последние известия, стараясь не проспать погоду. Уборочная страда, президент Картер, президент Садат, матч в Багио, погода.

Сразу после погоды удивительно нежный женский голос объявляет:
— До зарядки осталась одна минута.
Что сделаешь за минуту? Только под подушку можно зарыться. Но и там слышишь:
— До зарядки осталось тридцать секунд!
Потом как при космическом старте:
— Пять, четыре, три, две, одна. Поехали!
И сразу:
— На зарядку становись!
Слава Богу, думаешь, пронесло. Но не тут-то было. Открывается дверь и тот же нежный голос говорит:
— А вы что, котлы хотите мыть?

Одним словом, с утра жуткая напряженка. Мне эти котлы сниться стали. Избегая котлов, сонно бредешь на площадку, когда там мышцы спины уже растянули и занялись ногами.

Командуют: "Присесть!" Я приседаю. Чувствую, что никакая сила не заставит меня встать. Оказывается, вставать и не нужно. «В таком положении прыжками — до пирса! Раз-два-три-четыре!"

И все по валунам, как горох, в положении низкого присяда — к пирсу. Дисциплина жуткая.
Только успеваешь отдышаться и вынуть зубную щетку рта, как играет новая музыка. И ноги сами уже идут по переулку, который называется "Сытным". Стыдно ужасно, но ничего с собой сделать не можешь. Чувствуешь только, как начинает выделяться слюна, будто у собаки академика Павлова.

Потом до обеда врубают музыку на иностранном языке, никуда от нее не уйдешь. Ее слышно даже в Приозерске.Затем опять музыка для слюны, тихий, слава Богу, час, потом читают приказы и постановления или кричат:
— Котломои — на кухню! Котломои— к котлам! — так хочется бежать к котлам.

Кончается это в 23 часа, когда играют музыку для погоды программы "Время". Рефлекс вырабатывается железный. Потом уже, когда в город вернулся, засыпал в двадцать три тридцать, только удивлялся, почему Нонна Бодрова не говорит:
— Отбой, товарищи политехники. Спокойной ночи!

Но самое страшное — это когда мною лично управляли порадио. Замполит объявил в обед, что завтра выходим на сено. Испортил мне компот этим объявлением. Нас и так во время работы оняют на овощебазу. Думаю, чего я буду уродоваться? В гробу я видел это сено. Тем более, что я его перекидал в свое достаточно.

На следующее утро после завтрака залез под домик и радуюсь. Тут-то меня ни за что не найдут! И вдруг вырубают "Песняров" и этот же нежный голос говорит:
— Товарищ Верлухин, который лежит под домиком номер тридцать! Вас ждет совхозная автомашина!

Вот до чего может дойти техника в умелых руках. А в общем-то, ничего. Жить можно даже в таких условиях. Тем более, что в лагере все необходимое есть, включая бензин не для ветеранов.

Александр Житинский